Менахемет
Sincerely yours
Садись поудобнее, Безымянный. Я расскажу тебе.

Он работал художником. Хотя нет. Он художником просто был. Подрабатывал где придется - рисовал плакаты, верстал газеты - но это все по ночам. А днем стоял на Арбате, прислонившись к дому Пушкина, всегда одетый в старые джинсы и рубашку на выпуск.

Он вглядывался в лица. Люди проходили мимо, иногда скользили по нему невидящим взглядом, иногда улыбались ему, иногда хмурились. Некоторые почему-то выбирали именно его, подходили и просили нарисовать портрет. Он брал в руки карандаш или уголь и садился на раскладную табуретку. Всегда перекидывался несколькими фразами с позировавшим - создавал свое ощущение. Затем рисовал.

Из-под его рук выходили портреты ангелов - старых, молодых, уставших, воодушевленных... Люди критично осматривали рисунки с выражением лица, которое он про себя называл "Я-смог-бы-лучше", платили и уходили.

Он удивлялся, что люди узнавали в портретах себя. Его это забавляло.

Он был поэтом. Писал статьи об ущемлении прав меньшинств, о глобальном потеплении, о международном терроризме... А по ночам садился на кухне и быстро, отрывисто писал несколько строчек на блокнотном листе - обо всем, что тревожило.

Он вслушивался в разговоры. Искал сюжеты и вдохновения по автобусным остановкам, по глазам старушек на лавочках. Его часто просили написать стихотворения в честь кого-то. День рождения, свадьба, годовщины... Он брал в руки карандаш и набрасывал очередной акроним. Парой неоригинальных эпитетов, одним сочетанием несочетаемого, беглым взглядом поверх страницы.

В его словах слышались строки скрижалей - строгих, запрещающих, милующих, подающих. Люди слушали с вдохновенными, как им казалось, лицами, а потом говорили со слезами на глаза: "Как Вы метко описали...".

Он удивлялся, что люди узнавали в стихах себя. Его это забавляло.

Он был музыкантом. Стоял в переходе между Охотным рядом и Театральной и наигрывал известные партии для толп, проходивших мимо. Некоторые бросали ему монеты. Иногда - очень редко - шелестела бумага. Он улыбался и кивал головой прохожим. Нередко его просили сыграть что-нибудь особенное, "для души", как говорили люди. Тогда он снова брался за смычок и играл "для души", потому что за это платили.

А на рассветах он выходил на крышу московского дома и перебирал в струнах ветер, взлетал недоработанными пассажами вверх - и одной мгновенной нотой сбрасывался вниз, чтобы подхватить мелодию неяркой протяжной ладонью. В его игре сливались райские кущи и город. Но люди требовали, чтобы он прекратил "эти упражнения".

Он удивлялся, что люди не узнавали истинной крастоы. Его это огорчало.

Он был... а впрочем, какая разница. Главное - он просто был.

@темы: память, ангелы-хранители, вера